Посвящаю Энтони Троллопу

…нажимать на ручку изо всех сил, словно от этого зависело, насколько долговечным сделается написанное. Мозоль от нажимания на ручку, небольшой мозоль облагородил средний палец правой руки, тогда, в тринадцать лет, казалось – он обезобразил руку… Много позже, далеко от тринадцати и совсем к тридцати, человек милый и смешной, ставший ее близким другом, показал таким же образом обагороженно-обезображенную правую руку. Одно из редкостных откровений-совпадений.
Стержень шариковой ручки был стержнем Бытия, но было еще невдомек и с этим нужно было бороться, чтобы угодить учительнице алгебры, мизерной мещаночке с мужем-военным и двумя хрестоматийными детьми, посверкивающей красненьким стеклышком на пальчике, с очечками в футлярчике, кои она протирала какой-то особой официальной тряпицей.
Мало того, что все уравнения оставались для меня нерешенными и нерешаемыми, искусственно выращенная рубиновая Алгебраиня посягала на мой стержень, который нажимал изо всех сил, так что на обратной стороне страницы можно было наоборот сколько угодно читать нерешенные нерешаемые примеры.
Некому было тогда нашептать, что мозоль на среднем пальце горит ярче, чем искусственно выращенный рубин.
То, с чем заставляли в школьном дантовом аду бороться, исподволь помогало этому аду противостоять. Об этом стоит написать «Школьную Божественную комедию». А пока присвою своей достопакостной школе звание «Школа номер такая-то имени Дантова ада».
Средоточие бытия в нажатии на стержень, в усилии отпечатывания себя хотя бы на бумаге, пока что на бумаге, это был уже не разбег, но пока не прыжок.
Еще – был тогда фильм «Плюмбум или опасная игра», благодаря исключительности которого легко зазубриваются исключения – «гнать, обидеть, ненавидеть»….
…научиться что-то скрывать, овладеть искусством таить подлинно свое, попытаться жить автономно без потребности разделить это потаенное с кем-нибудь, кто неизбежно невольно умалял значимость этого своего. Прятать все – слезы, радость, страх, блаженство, зашивать медный крестик в бретельку маечки, той, что под школьным платьем…
У Плюмбума был свой стержень, на который он нажимал пуще моего. Или может быть, чтобы нажимать, нужно было при этом быть мягким металлом, таким, который составлял и стержень Гнединой?

Ад –это не котлы на огне с веселыми чертями помешивающими вас – нет, ад пахнет мелом, безрадостным школьным утром, натощаковыми мыслями и чувствованиями, чумовой дурью невыученного параграфа, который сейчас будут спрашивать, пахнет четырьмя нависающими впереди(плюс дежурство на десерт) занятиями, пахнет футляром индийской тисненой кожи, из которого Бегемотина, учительница истории достает свои жуткие шоры-окуляры. Затем она уставляет их в журнал – кого давно не вызывала? и вот некто должен у доски пересказывать лганье из учебника, которое он едва успел пробежать взглядом у окна в коридоре. Ему, либо ей подсказывали, считывая с открытого учебника, подсказывающим снижали потом оценки. Это был жуткий класс-гробница, куда не проникал солнечный и меафизический свет, нечто вроде желудочного спазма, когда в тяжкой задумчивости изгрызя кончик шариковой ручки, сглотнешь слюну пополам с чернилами; сродни кошмару, в который перетекаешь из ночного активного хоррора, не сразу осознавая, что сбежал-то опять в кошмар. Это был Кабинет Сугубого Лганья. Ничего из того, что узубривалось не имело какого-либо значения. Первобытные феодально-крепостнические верхи не могли жить по-старому, угнетаемые люмпен-низы не хотели, а может быть наоборот, но от перемены мест слагаемых смысл, как мы помним из математики, отнюдь не появится.
Хорошо было лишь последним партам, там можно было любое выражение лица, тела, души.
Иллюминатор спасения – глазок наручных часиков на запястье соседки по парте и стрелка, которая хотя и с трудом, но подтягивала сладостный миг освобождения.
Бегемотина не лишена была игривости – наслушавшись бормотонного лганья, молча и аккуратно нарисовав оценки в крошечных журнальных графах, вдруг, тряхнув брылами, спросит - «Гнедина, есть Бог или нет??» - зная, что сразу выведет Гнедину из строя. Гнедина, издревле введенная в ранг наивкуснейше травимой зверуги за свою полноту, густой запах, заштопанные матерчатые в рубчик колготки, жалкие обтрепанные манжеты, за старшей сестрой донашиваемые, зеркально от выношенности блестевшие школьные платья, шельмуемая за свою наивность, бедность и всевозможную инаковость, Гнедина за второй партой –неоктябренка в прошлом, непионерка сейчас, некомсомолка присно и во веки веков, наипубличнейший зверь нашей элитной немецкой спецшколы, Гнедина, чья семья смелость имела не скрывать своих религиозных убеждений, так вот эта пресловутая Гнедина легко начинала судорожно всхлипывать и хрюкать носом под бесовское хихиканье подлиз-отличников, что несомненно доставляло здоровое удовольствие партийной Бегемотине.

Еще почему-то помню бегемотинское возмущение поганой современной музыкой – «Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел» - саркастически цитировала она Наутилус, а подхалимы тогда угодливо подхмыкнули.
Теперь Бегемотина, ты в аду и сама знаешь, есть Бог или нет. А тем более есть ли дьявол. Он же может, если что, и выдать справку о том, есть ли Бог.

Я вчера встретила Гнедину в парке. Она вела за рог велосипед, одновременно говоря в телефон. Я объехала ее дважды, да, это точно она, только без пятнадцати килограммов по всему телу. В тридцать с гаком она краше, чем в тринадцать. Больше пятнадцати лет не виделись, но разве забудешь одноклассницу-сопартницу. Да ни в жисть!
У моих роликов сбит тормоз, - пришлось мне явиться ей внезапно – ткнувшись в нее и схватясь за гнединский велик. Вот мы и остановили – я - свое движение, Гнедина - свое говорение. После полуминутного настороженно-изучающего взгляда она узнала меня. Назвала по имени.
Я светски улыбалась. Теперь мы катили велик вместе, она за левый рог, я за правый, на скатах я часто отклонялась назад, чтобы не уехать вперед.
Гнедина пела в хоре в церкви, куда она на вечернюю службу и направлялась. Все время мира было моим и захотелось почему-то пойти с ней.
Уже приготовилась отвечать подробненько про свое учение-немучение, путешествия, незамужство, про трудоустроенность и даже некоторое денежство, но Гнедина спросила вдруг – Помнишь Кубика, Максима Кубика? Он ходит в наш храм, сейчас пятый у них родился.
Конечно помню рыжего карликового Максима. Помню, как он улюлюкал на физре, когда у Гнединой на бегу выбивался на суровой нитке из-под майки медный крестик. И вообще все помню.
Молчала и слушала, как Гнедина рассказывала о наших одноклассниках. Поразительно была она осведомлена обо всех деталях жизни этих монстров, с которыми зачем-то делили мы восемь лет клетку, зоопарк и абсурд. Выяснилось, что недавно она даже побывала на встрече одноклассников, куда пришла большая половина класса, некоторые с детьми.
-А помнишь Бегемотину? – мелькнуло ли на миг в гнединских сквозь стекла глазах то школьное чувство, что испытывает животное как если бы знало, что сейчас с него живьем спустят шкуру? – но очки Гнединой отражали лишь зеленя, вьюношей с пивцом и забор. А глазки были карие и обычные.
-Она умерла от рака, - в ее голосе почудилось даже сожаление.
Я уже едва держалась за гнединский руль и не хотелось ехать до церкви слушать ее пение.
Чтобы там ни было, она всегда чуть фальшивила. И картавила.
Я попрощалась, и понесли меня обратно вглубь июньского дня странные бестормозные ролики…

А насчет посвящения –Троллоп не только написал замечательный роман «Барчестерские башни», он еще и автор одного поступка.
Будучи маститым пятидесятилетним писателем, шел он как-то по улице и узнал своего учителя математики, медленно и величественно плывущего навстречу. Троллоп не поздоровашись, резко перешел на другую сторону улицы.