Уголок России - отчий дом

Mon, 02 Nov 2009 13:30:22 GMT

Ж.Бинош - Вы знаете что такое верх трусости? Это не иметь смелости завести ребенка одной
Ж.Рено - Нет, я думаю это не иметь смелости завести ребенка вдвоем

из фильма, скорее не фильма, а веселых картинок под названием "Любовная история"

Thu, 29 Oct 2009 14:59:08 GMT

В бытность мою телевизоровладелицей ухитрялась в прошлом веке средь мутных рвотных масс американского кино вылавливать редкие прекрасные иноземные и инонебесные фильмы. Один из них я долго хранила вместе с другими сокровищами в необъятной своей памяти и недавно, бродя по Горбушке его-таки обрела. В телеверсии он откликался на название "Танцуй твист и кричи", а задумчивый горбушечный мальчик, карауливший стенд элитного кино протянул мне диск с названием "Вера, надежда, любовь". После краткого обозрения выяснилось, что это один и тот же фильм. Дома, при просмотре его сначала добавился озвученный закадровым переводчиком третий вариант названия: "Под музыку Биттлз". Такое обилие названий взывает к тому, чтобы дать фильму свое собственное имя. Часто ли вы даете фильму свое название?
Он очень умеет чувствовать одиночество, невыносимый подростковый возраст, нежность и отчаяние, любовь и предательство.
Это вообще очень таинственный момент, когда фильм становится любимым, когда вы приобретаете его в свою сердечную собственность. "Танцуй твист и кричи" сразу осел во мне. Такие фильмы лишают сна и покоя, их перебираешь поэпизодно целую неделю. А потом и годы. Это фильм, созданный с удивительным вкусом, чувством меры, трагизмом и растерянностью. Вкус - врожденное качество. Настоящий вкус привить нельзя. Это я поняла из другого фильма Билле Аугуста - "Пелле-завоеватель" - настоящий шедевр, разумеетсяm в нашей стране он никогда не появлялся. Зачем быдлу такая тонкая пища, еще привыкнут, к хорошему быстро привыкают.
Мне кажется, когда ваяются такие шедевры, как "Пелле-завователь", актеры просто не могут плохо сыграть, на них нисходит ощущение отвтственности момента, ответственности перед моментом, шестое-седьмое-тридевятое чувство, что они участвуют в чем-то баснословном, что войдет в вечность...
К сожалению, к несчастью для себя и своих зрителей, Билле Аугуст уехал в Голливуд и как, выразился Толстой про Наташу Ростову "вышла замуж и стала самкой", в случае с нашим режиссером он просто стал снимать дюжинные, добротные, заурядные, качественные фильмы, которые вполне одобряет ленивой попкорновой отрыжкой американский и америкоидный зритель.
Не мне осуждать Билле Аугуста. Славы хочется, мировой. Денег хочется. Бюджетов исполинских для своих работ хочется.
Но мне жаль. Не увидеть больше подростка, уязвимого, словно бескожного , бредущего по солончакам неразделенного, неделимого, неотделимого от него одиночества, запечатленного режиссером,под кожей которого живет этот ребенок.

Mon, 19 Oct 2009 09:24:41 GMT

Моя Венеция

Раз первый

Меня до сих пор смущает некая общность впечатлений людей, бывших одновременно со мной в Венеции девятого октября этого года. Гололягие, с погодой просчитавшиеся туристы, - да, это вам уже не Италия, господа, это сама Венеция!: покашливающие в толстой шерсти продавцы сувениров, хваткие гондольеры, напоминающие своим медным отливом московских таксистов; а вот и палки, торчащие из воды на стоянках гондол – все на месте, чужие фотографии иногда не врут; купола соборов полускрытые утренней хмарью, драгоценная ржавчина ворот, вышедших прямо в канал, маленькие мостики, вода зеленая, вода серо-зеленая, запах воды, бельмеса обувных реклам на дворце Дожей, город людьми кишащий и безлюдный, полуоставленный туристам и любовникам на съеденье-загляденье.

Я обручаюсь тебе, Венеция, мечтать тебя…

У тебя столько же лиц сколько продается масок в твоих маленьких магазинчиках, но нет, их гораздо больше, ибо каждый прибывающий привозит свою маску, изготовленную давным-давно, часто вовсе не по мерке, и здесь ее же и оставляет.

Прежде чем осмелиться на проникновение, Венецию следует выдумать, иначе есть опасность увидеть здесь только то, что есть.

Мы видели и нас всех в ответ девятого октября наблюдали крохотные рыбки, стайками стоявшие у поверхности воды в каналах. Мы слушали одно и то же месиво имен и дат от почти одинаковых гидов-всезнаек, гидов-зануд, гидов-незнаек на разных скороговорливых в наушниках то исчезающих, то вновь появляющихся языках, нам играли скрипки вальс из «Моего ласкового и нежного зверя» на площади Сан-Марко, как играли всегда в переходе (прескверно!) «Охотного ряда» «Весну» Вивальди; нам снисходительно брызгал маленький, прямо-таки перламутровый дождь из жемчужных туч, подсвечивало застенчивое солнце легкие паутинистые облака – специально, чтобы получились хорошо фотографии. Если рисовать Венецию только в двух цветах, я выбрала бы серый и перламутр. Серый, как известно, особа знатнейшая – в придворных у него богатые оттенки ходят.

Может, пугающая общность впечатлений и останавливала меня от поездки в Италию? Моя Италия была долгое время обнесена громадной стеной чужих вживлений-переживаний, сказов-рассказов, а чужие впечатления, я была в этом уверена, похожи на настоящую Италию, как, скажем, похожи приторнейшие густые духи «Венеция» Лауры Биготти на подлинную сероглазую именинницу. Долго я гуляла под этой стеной, скреблась в нее робкими коготками. Понадобилось стать дважды совершеннолетней, чтобы разбежаться и перемахнуть стену. И вот, я здесь. Отчего так боялась сюда ехать? Зачем так хотела ? Почему мечтала?
Никто не мечтал Италию так, как мечтали русские, старые русские, старинные русские, ушедшие русские - белая кость, голубая кровь, корифеи живописи, боги литературы, но и в их дивное время не было все-таки той страны Италии на карте земли, а была та страна на карте души. Страна красоты необъятной, где можно остановиться и в красоте этой навек замереть. За меня намечтали они, я лишь подхватила их мечты, как подхватывают инфлюэнцу, чуму, любовь… Уже нее ездят сейчас так, езживали они – тряский дилижанс, торг с возницей, клопы постоялых дворов, дурная стряпня придорожных трактиров и индижестия, но, Боже, каким восторгом дышало тогда слово «путешествие», тогда предстояли своей цели, в нее медленно проникали, листая стынущими перстами пробегающие в окне кареты виды вместе с «Прогулками по Риму» Стендаля, пока наконец все не озарялось молнийным осознанием – Я еду в Италию! …Не в моей власти обратить самолет в дилижанс, но в моей власти все еще продолжать катить из Италии наслаждаясь послевкусием и моим теперешним предстоянием России. Я все еще качу…

Отвращалась отчасти и горклого налета хрестоматийности, имеющего обыкновение ложиться тяжкой тенью и давить любую красоту. Разве вы не знали, что нет ничего тяжелее теней? Боялась, что Венеции давно уже нет, что испили ее до илистого дна в какое-то трагическое одночасье миллионами хищных стальных фотохоботов, мириадами взглядов равнодушных и пристрастных, как растащили еще раньше на рифмы и закаты под треснувшим лаком. Боялась, что на месте Венеции давно зияет воронка, достойная быть после крушения большого и прекрасного корабля и что эта затонувшая Венеция продолжает по инерции тянуть в себя любопытствующих, любвепытливых или просто любящих чудаков-мечтунов, жаждущих какой-то необъятной красоты, чтобы остановиться и в ней навек замереть.
Победила я свои страхи, поняла, что кого-кого, а Венецию так просто не выпьешь, испитая она, да не испиваемая, обмогнется Венеция, да-да, коли не сошла за все эти века со своих волшебных отрогов, коли выстояла под напором-нажимом чужих ожиданий, то достанется и моим глазам волшебного венценосного серого цвета и тумана моей рыщущей-ищущей душе. Да и посудите сами, как это она пропадет – ведь должна быть где-то, прекрасная сероглазая венценосная, ее веками обручаются мечтать, и подхватывают ее как чуму, инфлюэнцу, любовь…

Нет ничего грустнее, чем быть туристом и ничего гаже, чем быть организованным туристом – никогда нельзя быть уверенным, что эти вот руины не построил вчера специально для тебя твой ехидный туроператор. Путеводители тоже вещь зыбкая и опасная – уж слишком ты зависишь от многословия и скудомыслия автора, поэтому лучше всего тащить все с собой и из себя.

Нет ничего московистее той стайки багажливых туристов, бросающих сурмянистые взглялы на свои недостаточные чемоданы, не могущие всех сувениров вместити - тяжка участь туриста отягщенного.

У туриста нет никаких прав, зато куча обязанностей – делать фотографии кривее-корявее-темнее, чем в путеводителе, но обязательно зачем-то делать. Нужно тереть на счастье носы статуйным кабанчикам, ноги чугунным епископам, загадывать желания в строго отведенных для этого гидом местах, фотографироваться на фоне всяких руинных общепринятостей, бросать монетки в фонтан правой рукой через левое плечо, кормить голубей на Сан-Марко…

Ага, последнее как раз принято делать здесь. А можно я не буду этого делать, а поглажу вот этого черного кота – мичу-мичу-мичу – так принято в Италии вместо традиционного «кис-кис-кис» - а может, это вовсе и не кот, не нужно видеть только то, что есть, разве это интересно? – кот не понял меня и, гордый и неприкаянный, словно душа Байрона, нырнул, нет не в канал, как ныривал в свое время пьяный Байрон – но в воротца, ведущие куда? а гид их знает куда.

У животных здесь весьма заговорщический вид, посмотрите на тех же крылатых львов, и сумчато-сувенирчатых-бескрылых человеков…

Не все, но почти все одинаковые гиды на разных языках рассказали своим пасомым про утонувшего недавно здесь японского туриста. Труп его уловили гондольеры. Они, как водится, ничегошеньки не знают, эти гиды. Почти уверена, что тот, кого называют японским туристом не утонул, но утопился. Красивая смерть. Да и надоело ему быть японцем. Это знаете ли очень утомительно, быть японцем. Хотя бы и одну жизнь. Не нужно даже было быть в прошлой жизни Вагнером, чтобы выбрать свою смерть здесь; и даты смерти Вагнера, сиречь моего рождения - тринадцатого февраля дожидаться не стал псевдояпонец, труп которого медленно плыл, созерцая со дна плывущие бумажки и какой-то размокший мешочек, газетный лист, так бы плыл себе и плыл, если бы не выловили его гондольеры. Поди знай!

Я обручаюсь тебе, Венеция, мечтать тебя…

Надеюсь не дожить до того дня, когда ты, подхваченная чумой и любовью, не удерживаемая больше волшебными отрогами, уйдя под воду, остановишься и замрешь своей необъятной красотой, а подросшие вездеглазые рыбы оторопело будут смотреться в подводно-карнавальные маски экскурсантов, перебирающих ластами по волнообразному полу собора Сан-Марко, тем временем как гиды-незнайки-зануды-всезнайки будут сверкающими фосфором табличками рассказывать достославную историю похищения мощей евангелиста Марка, вот тогда я неделимо смогу насладиться твоих тайн, я, обрученная мечтать тебя при жизни….

Wed, 30 Sep 2009 11:59:30 GMT

Кошка на своем дереве

В такой густой тишине лежишь, как в вате, в коробке, запертый на ключ, бесценный тонкий механизм, изготовившийся когда-нибудь в один действительно прекрасный день начать удивительно действовать. Это было время, когда люди теряли душу, а вещи ее обретали, кто бессмертную бессменную, а кто и не очень. Так и не мог он решить, была ли его жена одушевленной вещью, либо потерявшей душу, но все же человеческой особью. А кем был он сам? Как бы то ни было они всегда считались счастливой парой, удачливой и состоявшейся, их ставили в пример другим, им завидовали, подражали, их тихомолком ненавидели, их достаток, схожесть красивеньких лиц, высокопоставленных родителей, многокомнатную квартиру, сына-айкидошника, синий пежо, серый судзуки, прекрасную работу у нее, еще более оплачиваемую у него, их отпуски - пляжный и лыжный, каждый год, всегда удачно, всегда лучше, чем у других, разве не чудо как все продумано!

И вот среди бездушных скалящихся людей, и поющих смеющихся вещей жили да были они, люди вещи, вещи-люди – поживали лет эдак уже за десять…

А теперь лежал он в густой тишине, тонкий и бесценный, но совершенно недействующий.

Собаку, толстого помесного с кем-то лабрадора выводил каждое утро и вечер он. Сына на своем синем пежо отвозила в школу она.

Когда жена объявила, что уходит, он испугался. Не того, что она уходит, а того, что он почему-то ничего по этому поводу не чувствует. Но боится в то же время спросить к кому или почему она уходит так невпопад. Боится, что от ее ответа сломается весь хрупкий и бесценный механизм его. Он помогал ей собраться. Он закрывал упрямящиеся чемоданы. Сносил их вниз и укладывал в багажник. Осторожно, чтобы не стукнуть, закрывал дверцу машины за женой. Боль все-таки полоснула его, когда выбирая, сын отверг их обоих и выбрал бабушку с дедушкой на Кутузовском.

В первое утро своего одиночества он так и сяк примерял на себя густую тишину, образовавшуюся в квартире и нарушаемую лишь вздохами и чесаниями нечистого на породу лабрадора. Позднее он вывел пса, бесновавшегося от счастья, отцепил поводоки равнодушно смотрел, как тот влез в запретный мусорный бак и сноровисто там рылся. Потом пес узрел на дереве кошку и зашелся в молодом, заливистом, невероятном лае. Они вместе долго смотрели на серый комочек сжатого тельца в желтой листве. Пес лаял, человек молчал.

В то утро он не пошел на работу. Это было странное чувство. Баснословное чувство. Позвонил и сказал, что увольняется. Так мол и так, заявление подготовьте, я подпишу. Может быть, его истинное призвание – снимать кошек с деревьев. Или гонять пчелиные рои. А в детстве мечтал прочищать дымоходы.

Выключить все телефоны и просто лежать, глядя как мелкая пыль танцует в солнечном луче. Его всегда интересовало, откуда берется пыль? Это мелкие частички, оторвавшиеся от чего-то, от чего? И прилетевшие сюда, а почему именно сюда? Что делают комары зимой и как удалось пауку затащить осу в свои сети, минуя ее страшное жало? Чем так привлекательна помойка для лабрадора?

Словно с уходом жены его состав лишился скрепляющего матерьяла и он стал разваливаться на внешние составляющие и теперь с любопытством ждал, когда же появится он сам под всем этим наносным…

Он женился не потому, что влюбился, а просто так получилось – его родители громко одобряли этот брак, ее родители громко одобряли этот брак, и все это сливалось в такой уютный гул, который он и принял за голос судьбы. Одна только маленькая деталь - он забыл спросить себя. Забыл спросить ее.

Его присуствие, присуствие сына не были столь уж необходимы для счастья жены. И без них она была счастлива, для ее счастья работала вся индустрия красоты, моды, фитнеса, глянцевого туризма и всех остальных фасонистых обманок. А может быть он это просто придумал. А может быть, у нее тоже была своя тайна, которую он пропустил?

Ему всегда мнилось, что он не такой, как она. Была в нем, как в лабрадоре подозрительная примесь некой затаенности. Не то чтобы он всего о себе не рассказывал, просто не было этой потребности рассказывать, не спросят – не скажет. Обычно люди смотрят из себя просто – подходи и бери, что хочешь. Они начистили себя и выложили для всех – бери, кто хочешь. Он же всегда ощущал себя этим полулабрадором среди них. Даже если бы он вычистил себя и выложил напоказ, все равно что-то было с ним явно не так. Он рано ощутил это в себе, так и не поняв, зачем он такой. Но в этом и есть тайная прелесть, не знать зачем.
Он чувствовал в себе странные желания, например, ему очень бы хотелось, чтобы его жена ему иногда писала, пускай это были бы письма в другую комнату, он был как раз из тех, кто таил бы их всю жизнь и перечитывал.

Это было время, когда люди теряли душу, а вещи ее обретали, кто бессмертную, бессменную, а кто и не очень.

И вот среди бездушных скалящихся людей, и поющих смеющихся вещей росла стопка ненаписанных писем его жены к нему и масса таких-же невоплотившихся его чудасий.

Собаку выводил рано утром и поздно вечером, ухитряясь ни с кем из соседей не встречаться, провожаемый прищуром глазков их дермантиновых дверей. Еду он стал заказывать по интернету утконосам-посыльным, они приносили множество пакетов и лабрадор всегда ухитрялся выпростать морду из двери и громко понюхать ноги утконоса.

Все это случилось осенью, когда принято переживать депрессию.

Намотав поводок на руку, потеряв лабрадора из виду в сыром, по-осеннему горклом и прелисто-отрадном утреннем тумане, он собирал нападавшие за ночь листья – желтые с зелеными прожилками, багровые с коричневатыми загнутыми краями, собирал и жалел, что не родился травоядным и не может есть такие чудесные вкусные на вид листья. Желуди умиляли его. Он насобирал их зачем-то целый пакет и рассыпал на столе на кухне. Теперь, оставшись столь расточительно один, он ловил себя на том, что всегда боялся показаться навязчивым, сентиментальным, не в меру чувствительным, «неадекватным» как бы выразилась жена. Поэтому он всегда водил себя на коротком поводке. Только собака никакое проявление его внимания не могла счесть навязчивым. Собака не могла его отвергнуть, и с ней он переживал удивительные моменты свободы и детства. Высокая готика его потаенности вовсе не пугала собаку своей гулкостью и они носились под ее сводами крича и лая.

Им всегда владели два взаимоисключающих стремления – никогда не выходить из дому и приходить домой только ночевать.

Ему казалось, что живя безвылазно дома, живя, так как ему никогда не удавалось жить, он может наконец-то полноценно познакомится с собой, расправить все складки души, встряхнуться, избавиться от тумана в голове и начать наконец-то слушать себя. Или же отдавшись другому, совершенно противоположному влечению и возвращаться домой для того только чтобы ночевать. Чтобы не помнить таким образом о том, кем он мог бы проявиться в уединении, окунуться в ту белкоколесную жизнь, на которую он променял свое подлинное бытие.

Жена однозначно была человеком этого второго стремления, она всегда бежала уединения. Он с горечью вспоминал два дня наводнения во Вьетнаме, в одной-единственной не до конца продуманной поездке, оставившей опасно-прекрасную брешь для их двухдневного сидения в высотном номере хотеля, в котором она не знала куда себя деть. Он так много ждал от этого их совместного неожиданного подарочного выключения из обычности, а жена томилась, и он ничем себя не выдал, не отпустил себя с тугого поводка. Ему удалось остаться в себе, она ничего не заметила.

Сейчас, спустя какое-то время, обжившись в густой тишине, наслушавшись тока в проводах и собственных жилах, познакомившись со всеми вещами в квартире, обзаведясь клочкастой бородой, утратив половину своих страхов, он выходил теперь после прогулки с лабрадором еще раз, неся швабру наперевес, снимать кошек с деревьев. Изредка он их действительно находил, и даже снимал. Швабра была ни к чему, но с ней он чувствовал свою абсолютную уместность.

А ночами он писал письма жене в другую комнату.

На случай, если она вернется. Должен же кто-то начать. А ему очень хотелось с ней познакомиться.

Mon, 28 Sep 2009 12:38:26 GMT

Товарищи друзья!
В "Ашане" на Красносельской всамделишная распродажа - артхаус по 80 руб. за диск. Купила себе "Казанову" Феллини и "Волшебную флейту" Бергмана и еще много всего хорошего.

Mon, 28 Sep 2009 12:20:03 GMT

Любите ли вы Гэри Олдмана, как люблю его я?
Разумеется, нет. Тогда не стоит вам смотреть новый с ним фильм "Нерожденный".
Фильм класса "Нет буквы такой в алфавите", тупой, гремучий, со всякими предсказуемыми шаблонными поворотами событий, с безликой девкой в главной роли, о которой только и можно сказать, что она прилежно бреет ноги; со всякими скрежещущими, но совершенно нестрашными ужасами, фильм с хорошим бюджетом, и это единственное, что было в нем хорошего.
Каждый раз, когда покупаю новый с Олдманом фильм - гадаю, кого он будет играть - тургеневскую ли девушку, кактус на подоконнике, негра из гетто, лохнесское чудовище или родосского колосса:) В "Нерожденном" он играет раввина! Та же степень достоверности, что и у Малковича в роли пастора в "Подмене". Его и любят за неожиданность, за сюрпризливость, за непрдсказуемость и величайшую его небрезгливость - он в сиянии своего гения никогда не задумывался, не опускается ли он до сомнительной роли, не обождать ли предложений поинтереснее и посолиднее? Он брался и играл.Он не выжидал ничего повыгоднее, играл то, что имелось в наличии. Сыграл - причем гениально - гомосексуального драматурга Джо Ортона в "Навострите ваши ушки" и заслужил лишь брезгивую гримасу своих соотечественников, которые прозвапли его "Filth". Я уж не говорю о вампирах-психопатах-наркоманах-коррумпированных полицейских-священниках, все , что он играл, он играл фантастически, невиданно для Голливуда с его узкими извилинами и тесными вратцами.
И все же, есть в нем что-то от черезчур доброй девушки, которая всем говорила "да" и в результате своей "доброты" оказалась на панели и нет такой грязи теперь, на которую она бы не сгодилась. Жаль, очень жаль.
Он был единственным, кто мог бы играть Иисуса Христа безо всякой карикатурности, сыграть Чехова(умирающего от чахотки, у Олдмана как раз подходящая степень изможденности), мог сыграть Достоевского, на которого на нескольких своих фотографиях чудо как похож.
Если воспринимать жизнь Олдмана как фильм, я бы назвала его "Несыгравший".
Своих самых главных, самых значимых и звездных ролей.

Wed, 23 Sep 2009 12:48:00 GMT

-Девушка, вам нравится Киплинг?
- Киплинг? Ах вы шалун! Еще не пробовала.

Mon, 21 Sep 2009 11:34:49 GMT

В числе прочего мы ввозим туда еще и свои предубеждения и груз чужих впечатлений в итак уже не раз описанную и объезженную, равнодушным оком окинутую и пресыщенно раскритикованную дальнюю страну.
Но бывают страны, резко вырывающиеся вперед от всей набитой им и ими оскомины, страны, наши ожидания превосходящие, и чужие предубеждения развеивающие.
Вопрос к тем, кто был. К тем, кто волок за собой сундук предубеждений и предчувствий: - Италия обманула или все же превзошла?

Wed, 16 Sep 2009 13:33:15 GMT

Фильмы с любимыми актерами смотреть легко и приятно. В основном такие фильмы и смотрю.
Если на обложке двд мелькнет малоприятное имячко уже несколько раз подумаю прежде чем смотреть.
В последнее время посмотрела два фильма с целой кучей раздражающих меня актеров. Актеров, на которых у меня аллергия.
Первый втерся ко мне как-то бочком с пиратского диском битком набитого пустопорожними американскими киноподелками. Держу такие сборнички на грубую минутку, бывают у меня такие. Фильм звался "Подмена", актеров в начальных титрах не представили.
Класс фильма можно отнести к букве где-нибудь в середине алфавита, неплохой класс для фильма американского.
Внятный, естественно разворачивающийся, базирующийся на реальной истории, увлекательный и проникновенный фильм. Малковича в роли пастора я приняла за безобидную галлюцинацию, но вот особу в самой что ни на есть заглавной роли труднно было выносить даже сквозь прищуренные ресницы. Фильм закончился, к его финалу я подтянула его класс еще на несколько букв выше, но лишьотдавая дань прекрасной режиссуре, а не игре актеров. Роли были такие, которые испортить при всем желании невозможно.
Режиссером оказался Клинт Иствуд, чьи режиссерские смелость и оригинальность мне уже посчастливилось оценить в "Мостах округа Мэдиссон". А вот заглавной актрисой в "Подмене" оказалась Анджелина Джоли, чьи редкостное безобразие и отсуствие каких-либо актерских способностей всегда экономили мне время, заставляя пропускать мимо себя картины с ее участием.
В "Подмене" произошло буквально чудо - никому, даже ей не удалось испортить замечательный фильм, подлинный и сильный.

Второй фильм я не смотрела очень долго совершенно сознательно. Поставленный братьями Коэнами, он содержал в себе целых три алергических имени - Джордж Клуни, Брэд Питт и пастор Малкович. Я посмотрела все фильмы Коэнов, какие нашла. Фильмы такие , словно не в Америке изготовлены. Один "Фарго" чего стоит. И "Человек, которого не было" - такие картины досматриваешь напоследок в подсознаниии и не раз еще улыбаешься во весь экран внутримозгового своего кинотеатра. Вдогонок улыбаюсь и сейчас.
"После прочтения сжечь" братьев Коэнов оставался для меня тропой нехоженной и это глухо бесило меня.
После "Подмены" я однако осмелела и решила рискнуть и глянуть ну хоть начало в долгий ящик отложенного фильма.
Какая удача! Это не фильм, а чистый неразбавленный восторг. Даже несмотря на то, что чувство юмора уступило у братьев-режиссеров СДС(Синдрому Доминирующего Стеба), фильм звучал фанфарно.
Если режиссер могутный, то фильм он ставит не с помощью сильной игры актеров, а скорее вопреки убожеству и артистической немочи раскрученных "звезд".

Теперь в моей коллекции еще один аргумент в пользу непредвзятости. На этот раз кинонепредвзятости.

Mon, 14 Sep 2009 13:35:25 GMT

Переехала. На новом месте сорок дней. Никого из своего подъезда до сих пор не знаю. Может, здесь все не так просто?
Может быть помимо "Одноклассников" есть какой-нибудь не столь известный, но столь необходимый сайт, где знакомятся соседи по площадке?:) Со сколькими людьми из вашего подъезда вы лично знакомы?

Mon, 07 Sep 2009 10:54:17 GMT

"Мне хочется стать старше.
Становясь старше, ты теряешь всю шелуху, что приобрел в молодости, оставляя при этом свой подлинный стержень"

Джейми Ли Кертис (50 лет)

Tue, 01 Sep 2009 11:57:36 GMT

Пообщалась за последнее время с риэлторами(в прошлой жизни были лисами, гиенами и койтоами),
газовщиком(был в прошлой жизни одушевленной бурильной установкой),
грузчиками(были когда-то саблезубчатыми маховыми кенгуру, кем будут еще неизвестно),
сборщиком мебели,
продавцами всех мастей и окрасов,
мальчиками из "компьютерной помощи"(пусть в следующей жизни они родятся простыми лохами-пользователями и их будут разводить и потрошить).
Все-таки Москва город одноразовых контактов
Ни с кем из этих встреченных людей не захотелось иметь дело когда-нибудь в будущем.
Тосковалось мне по провинции, где все друг друга знают и контакты сугубо многоразовы и люди друг друга знают.

Mon, 03 Aug 2009 12:10:08 GMT

Любому актеру нужен свой режиссер. И режиссеру нужен свой актер. И они существуют друг для друга, просто иногда не знают об этом. Посмотрев "Маленькие пальчики" с Гэри Олдманом поняла, насколько зияет его жизнь отсуствием этого самого режиссера. Олдман поднимает до своего уровня почти любой фильм, но сейчас, во время царствования безликих плексигласовых не поддающихся идентификации мэтьюмакконахиобразных подтягивать фильмы до своего внеземного уровня становится практически невозможным, не может же он играть за всех актеров сразу, хотя это и было бы ему по плечу.
У Кински был Херцог, который знал цену актерскому таланту, и , вопреки разбрасывающемуся на дешевые роли Клаусу ужасному Кински снял-таки с ним пять шедевров на все времена.
Олдман не стал чьим-то "музом", так и подбирал, что находил или что его находило.
Кто бы гипотеически мог бы быть режиссером Олдмана?

Thu, 04 Jun 2009 13:53:37 GMT

"Человек -амфибия" с Анастасией Вертинской и Владимиром Кореневым в главных ролях.
Честно говоря, побаивалась его пересматривать после многолетнего перерыва.
Кинокругозор мой раздулся до невероятных размеров, прямо как удав после тризны, и я опасалась, что чудесный советский фильм не выдержит поднятия со дна моей памяти на безжалостную поверхность моего нынешнего восприятия.
Как буду я его смотреть после "Голубой бездны" Люка Бессона?
Но я рискнула. Бывает, водолаз видит на дне сосуд настолько древний, что при поднятии наверх он может распасться на части и утратить и целостность свою, и прелесть. А я все-таки потащила.
Конечно, это смешно, убого, на дне Черного моря какие-то веревки изображают заросли водорослей; венчают Казакова с Вертинской в Вильнюсском соборе, живут они в Батуми, а одна из самых-самых сцен снята в неподдающемся неузнаванию Фиоленте...
Но заново очарованная, вознагражденная за свой риск , я получила укол наслаждения, который все пытаюсь ощутить от европейсих фильмов, которые я смотрю каждый день.
Они очень красивы, главные герои, лица необыкновенные, вненациональные и красивые своей отрешенностью и схожестью.
Сама сказка тоже, несмотря на выпирающий марксистский лейт-мотив, необычайно изящна, печальна и завораживающа.
Пожалуй, это лучший фильм шестидесятых.

Tue, 02 Jun 2009 12:43:42 GMT

"Давно заметил, чем приятнее и легче работа, тем больше за нее платят"

В.Динец "Превышение скорости"

Mon, 01 Jun 2009 12:56:53 GMT

Мужчина-феминист. Выяснилось, есть такая порода. Как он отличается от дамского угодника покажет время.
Мужчиной-феминистом возъименовал себя Януш Вишневский в книге "Зачем нужны мужчины".
После прочтения появилось впечатление, что автор не знает зачем они нужны, спрашивает об этом нас, читателей:)
Водится в природе еще кто-нибудь такой мужеско-феминистской породы, или модный польский писатель очень сомнительной искренности таков один в своем роде?:)

Tue, 26 May 2009 13:31:37 GMT

Самая вредная и овратная привычка на ваш взгляд?
Для меня это обычай челомкаться при встрече, даже если это твой шапошный знакоый. Особенно мерзко это смотрится у французов:(

Mon, 18 May 2009 12:28:00 GMT

Понравились мне тут фильмы Эрика Ромера. Настоящее его имя Эрика Ромера -Жан-Мари Морис Шерер.
А псевдоним свой он образовал от имени режиссера Эриха фон Штрогейма и фамилии писателя Сакса Ромера.
Стала раскапывать, кто же это такие знаменательные персоны, в честь которых Эрик ромер,режиссер "Зимней сказки" смастерил себе имя. Ну с Эриком Штрогеймом все ясно, а вот с Саксом Ромером интересно - читаю:" Сакс Ромер -псевдоним Артура Генри Сарсфилда Уорда". Прямо англо-французская матрешка:)
Если бы Вы стали стряпать себе псевдоним, из чьих имен вы бы позаимствовали составляющие?

Mon, 18 May 2009 11:35:35 GMT

"В Китае существовал неписанный закон, по которому человек, спасший другого человека, отвечал за его жизнь до самого конца.
Ибо, вмешавшись в решения судьбы, спаситель уже не мог уйти от легшей на него ответственности за это"

Джон Стейнбек "Путешествие по Америке"

Thu, 14 May 2009 12:01:12 GMT

Первый раз в жизни купила толстый глянцевый журнал. Восемьдесят рублей отдала.
На это имелась увесистая причина - в "Караване историй" была статья про Гэри моего чудесного Олдмэна.
Статья оказалась ужасающей, но фотографии (особенно первая и с Изабеллой Росселини)несколько смягчили мой позор и отвращение к данному виду печатной продукции. А вот статья была не просто бредом, а уже бредом сивушного кабыла.
Статья написана так, словно автор даже не под кроватью у новобрачного Олдмэна со свечкой в брачную ночь сидел, но и вообще в мыслях у него всегда проживал и стенографировал все взлеты и падения, радости и отчаяния.
И все-таки, раз этот журнал существует, дорого стоит, то его кто-то покупает и читает. Кто и зачем?
Читают ли сами звезды, что за бред о них там несут? Или им это импонирует?

Tue, 12 May 2009 10:52:29 GMT

"Ученым давно известно, что эпизодическое поощрение приучит крысу к определенному поведению гораздо быстрее и эффективнее чем постоянное. Неопределенность всегда вызывает привыкание. Если класть сыр в конце лабиринта каждый раз, крысе он будет уже не интересен. А если это делать только иногда несчастное животное помчится проверять, повезет ли ему на этот раз. Именно так наши возлюбленные воспитывают нас. Мы дарим им всю свою любовь. А они уделяют нам внимание только время от времени, и...прямо как крысы, мы теряем голову.
Мы становимся одержимы, когда отношения то начинаются, то прерываются. Когда нас то жалуют, то нет. Иногда с нами играют в прятки. Любовь, в которой зеленый свет постоянно сменяется красным и наоборот становится привычкой, которая мешает нам жить"

Из книги Джулии Кэмерон "Золотая жила"

Thu, 07 May 2009 13:45:07 GMT

Когда встречаются два человека, в действительности их шестеро: их собственное представление о себе, их представление друг о друге и их истинное "я".

Уильям Джеймс

Tue, 28 Apr 2009 10:24:44 GMT

"...приглашаются сотрудники с в\о до 35 лет"

"Клуб кому за тридцать"(туда ходят люди также после сорока-пятидесяти-шестидесяти и семидесяти. Их что, уже не учитывают?)

Тетеньки, скывающие свой возраст, словно интимнее, ценнее, сокровенее этой несчастной цифры у них ничего нет. Идиоты обоих полов, решившиеся назвать свой настоящий возраст, но неизбежно добавляющие "но я чувствую себя моложе", словно это достоинство какое-то.
Вся эта липкая трусость, ужимки и прыжки неизбежно вянущих женщин и мужчин, приводят к образованию зыбучих песков эйджизма, безобразящих волшебные ландшафты моей Родины.
Зачем скрывать то, что неизбежно, от нас не зависит и не нами придумано и запущено в действие? Мы что ли придумали это разложение заживо? Мы поставили людей в безвыборное положение?!
Человек, скрывающий свои годы, или, что еще хуже, пытающийся выглядеть не на свой, а на чужой возраст, предает самого себя.

Tue, 21 Apr 2009 09:34:36 GMT

Задумалась, отчего так приятно общаться с иностранцами, особенно с немцами.
Люди-то они в массе своей поверхностные(за некоторыми редкими чудесными исключениями), государственные выкормыши(попробуй поставить немца в наши условия полной предоставленности самим себе в государстве с антинародным правительством - через месяц сойдет с ума), мыслить они самостоятельно не умеют, да и не хотят - правдой в последней инстанции для них являются речения "Spiegel" и "Stern", телевизионные репортажи воспринимаются буквально и дословно; начитанным считается тот, кто в состоянии выговорить правильно имя какого-либо из героев "Братьев Карамазовых". Юмор у них куцый, доверчивость колоссальная - спрашивали меня, будет ли Жириновский президентом и ужасались, когда я, давясь смехом, отвечала, что это вполне возможно...
Но почему-то после общения с ними мне свежо и легко. Неужели лишь оттого, что в разговоре они всегда называют человеа по имени? Когда в разговоре со мной, человек ни разу не обращается ко мне по имени, я чувствую, что погружаюсь в какое-то временное полунебытие и мне хочется оставить этого человека и незаконченный разговор с ним и уйти, хотя разговор может быть очень глубоким и интересным. Что это? Почему упоминание моего временного, условного и в общем-то мало что общего со мной имеющего имени имеет надо мной такую власть, что может даже управлять моими симпатиями и отторжениями?

Sat, 18 Apr 2009 10:45:39 GMT

Пример отказа от развиртуализации - Чайковский - Фон Мекк.
Еще?