С тех пор как я вплотную занялась  постижением прустовского «Обретенного времени» я повсюду наталкиваюсь на упоминания его имени. Например, читая «Мемуары» Теннеси Уильямса, где автор абсолютно уверен, что «Обретенное время» мог написать только гомосексуалист. Трудно это оспорить, так как другой знаменитый коллега по ориентации – гениальный режиссер Лукино Висконти собирался экранизировать «обретенное время». Как жаль, что этому не суждено было сбыться  - могу себе представить, что это была бы за непозволительная роскошь.

Совсем недавно, познакомившись с творчеством молодого перуанского писателя японского происхождения  - Фернандо Ивасаки, в его весьма остроумной и интересной «Книге несчастной любви» я прочла грубоватое согласие с мнением американского драматурга.

Изо всех сил читая, чтобы не заснуть, «Одиночество в сети» Вишневского наткнулась на совершенно дикие вещи – якобы Пруст заряжался вдохновением, сажая в одну клетку двухголодных крыс и в момент, когда они бросались друг на друга, он получал заряд высшей инспирации. Юмористическое предположение, конечно, как впрочем, и вся безвкусная донельзя книга польского комика.

Но крысы эти все-таки заставили меня задуматься. А не получал ли Пруст заряд вдохновения, представляя осовелого читателя, со слипающимися мутными глазами, не могущего одолеть одну и ту же страницу и проклинающего автора-садиста-зануду?! Это похлеще крыс будет.

Есть помимо этих упоминаний одно, укрепившее меня в стремлении одолеть до конца прустовское испытание – это заголовок интервью Набокова – «Он любит Пруста и ненавидит Фрейда». Кстати, совсем уж в тему – у меня имеет место быть настоящая фрейдовская оговорка, вместо «Обретенное время», я говорю «Потерянное время», совсем как Фернандо Ивасаки.

Вот прочитаю все книжищи до конца и тогда рассужу, было ли это время потерянным(утраченным) или обретенным.

Даже самая несчастная любовь в глубинном своем смысле – наслаждение(да и повод повеселиться, как считает Фернандо Ивасаки), просто нужно правильно рассчитать силы, чтобы это наслаждение вынести.

Любая книга, которая кажется поначалу невнятной и мутноватой на свет, может впоследствии одарить  необыкновенной вспышкой озарения, если только позволить этому состояться.

Открытия, которые позволили мне сделать «Сван» и «Девушки в цвету», осознание значительности и значимости всего того, что я имела обыкновение стыдиться и пропускать в своих дневниках – ведь все эти глупые восторженности и полу-четверть-осьмушко любови смогут несколько позже замечательной пищей для воображения и интересным наполнителем для потфактумной прозапасной ностальгии.

Не упуская ничего из своей восторженности, сентиментальности, нервной юношеской вздорности, Пруст открывает мне ранее наглухо заколоченную дверь.

Что ж, зайдем…